На задворках Великой империи. Книга первая: Плевел - Страница 113


К оглавлению

113

Лошади с места понесли. Он пролетел по улицам, стоя в коляске — без шляпы, всклокоченный, вцепившись в затылок кучера, маятником взлетало пенсне на его груди.

— Через Банковскую… гони короче!

На повороте лошади круто заносили, колеса чуть не сшибали панельные тумбы. Куда-то бежали разносчики с лотками, дворники, бабы, солдаты, дети, собаки…

— Тпрррру-у, — кучер с трудом осадил лошадей. Площадь перед телеграфом была пустынна. Ни души. Только зацарапало что-то в горле, сдавило дыхание.

Сергей Яковлевич выскочил из коляски.

В самом центре площади, закрученные так, словно их пытались стянуть в узлы, уродливо вздыбились рельсы конки. Тут же, разбитая в щепы, валялась опрокинутая карета. Курилась тлеющая обивка.

— Что же будет?.. Что же будет? — сказал Мышецкий. Медленными шажками он двинулся к месту взрыва.

Легкий желтоватый пар нависал над площадью, как облако. Мышецкий вступил в это облако, и его сразу же зашатало. Он закрыл рот ладонью, сделал шаг, другой, третий…

— О боже! — прорвалось восклицание.

Первым, кого он заметил, был кучер губернатора — его любимый калмык. На убитом не было крови: взрыв бомбы оглушил его тут же, словно удар тяжелого молота.

— Симон Гераклович, — позвал Мышецкий в отчаянии.

Губернатор лежал среди убитых лошадей, опаленных взрывом, и был еще жив. На мундире его — ни одной пуговицы: все, как одна, вырваны с мясом. То ли взрывом, то ли сам рванул с себя в удушье. Влахопулов лежал на спине и еще старался дышать, страшно щелкая нижней челюстью.

Глаза выскочили у него из орбит, образовав два кровавых наплыва.

— Симон Гераклович, — снова позвал Мышецкий.

Он взял губернатора за голову, но тут же отпустил ее; из ушей и рта фонтаном пошла черная кровь. Влахопулов еще раз щелкнул зубами, и Мышецкий бессильно ухватился за торчащий из земли коночный рельс.

— Что же будет? — лихорадочно крестился он. — Что же будет, господи?

Кто-то подбежал к нему сзади, решительно поволок за собою. Сергей Яковлевич очнулся в подворотне и увидел перед собой полицмейстера:

— Это вы… Чиколини?

— Я, ваше сиятельство. Разве можно? Подстрелить могут ни за понюшку…

— А разве они… эти люди еще здесь?

— Не знаю, князь. Но лучше… Стойте спокойненько!

Облако газов тяжело парило над мертвыми, постепенно рассасываясь. Народ выглядывал из соседних улиц.

— Пустите… пустите меня, Бруно Иванович!

Площадь быстро оцепили. Из боковой улочки выскакивали казаки. Пожарные крючьями зацепили разбитую карету, потащили ее куда-то. Бородатый дворник нес лошадиную ногу, как полено, на локте.

— Бруно Иванович, — позвал Мышецкий, — не уходите… Где вы, Бруно Иванович?

— Здесь я, ваше сиятельство.

— Что же это… что случилось?

— Сами видите. Говорил я вам, чтобы вы не подписывали. Вот. А его превосходительство — подписали.

Из желтого угара выплыла фигура Дремлюги и заслонила солнце.

— Отошел покойник, — сказал жандарм. — Мир праху его…

И чья-то лисья морда, перегнувшись, заглянула в лицо Мышецкому:

— С поздравкою вас… Вот и вы — губернатор-с! Каково?..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Сергей Яковлевич присел, подставляя плечо, и гроб с телом губернатора сразу же навалился на него — даже хрустнуло что-то в ключице. Лицо невольно перекосилось от боли, и Мышецкий заметил в толпе испуганные глаза Алисы.

Слева от него занял почетное место предводитель дворянства, и Мышецкий шепнул ему:

— Заносите, Борис Николаевич, свой край… Вот так!

Молодой Иконников подскочил сбоку, чтобы помочь, Сергей Яковлевич сказал ему:

— Уже легче… Спасибо, Геннадий Лукич!

Полицмейстер выбивал каблуком защелки в дверях, чтобы расширить парадный выход. С улицы наплывала музыка траурного марша.

— Господа, господа, — суетился Чиколини. — Дорогу… я пра-ашу вас!

Гроб вынесли из дверей Дворянского собрания. В последний раз вышел Симон Гераклович из этого дома, где столько им было съедено, выпито, сыграно и станцовано. На солнце, среди цветов, блестела томпаковая голова покойного, вся в порезах от осколков бомбы; глазные впадины Влахопулова залепили пластырем. Обезображенные взрывом руки были обмотаны бинтами.

— Пра-ашу, господа… пра-ашу! — Бруно Иванович, орудуя концами ножен, раздвигал толпу, стоявшую возле крыльца.

Мышецкий в свободной руке нес шляпу, перевитую траурной лентой. Нащупывал ногой ступеньки подъезда. Прямо в лицо ему ударило вспышками магния, и уренские фотографы спешно убрали перед процессией треноги с аппаратами.

Зазвенели колокола, соборный архидиакон распахнул волосатую пасть, в которой ярко вспыхивал на солнце золотой зуб:

— При-и-ити има-ать сын человеческий!..

Казаки на лошадях замкнули кортеж в кольцо, блестели трубы военного оркестра, выдувавшие в пыльное небо печальные завывания смерти.

— Кто назначен в герольды? — суетился Чиколини. — Господа герольды — вперед!

Впереди процессии выстроились «герольды», чтобы нести ордена покойного, возложенные на черные бархатные подушки. Боровитинов гордо пронес перед толпой знаки Анны второй степени. Отребухов — Владимира с бантами. Тенишев — орден Белого орла. Замыкал эту цепочку Василий Иванович Куцый, удостоенный чести прошествовать со значком «XXX лет беспорочной службы».

Гроб установили на траурной колеснице, и она тронулась в путь, ведомая шталмейстерами, избранными из купеческой курии. Сущев-Ракуса пристроился возле Мышецкого, вытер глаза платочком.

— Горе-то какое, — сказал он, — горе… Будь я тогда в городе, и они, уверяю вас, князь, не осмелились бы на это безмерное злодейство!

113